Елена Попова

 

 

                 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                      С Ч А С Т Ь Е

 

                                   Драма в двух частях

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                      ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ

 

       В этой истории могут  быть использованы фото и кинодокументальные

       материалы, киностилизация. Живой актер может входить в кадр и

       выходить из него, продолжая работать на сцене.

 

М а р и я. Меня зовут Мария. Так звали мать вашего Бога. Мои предки жили на этой земле много веков, поэтому Ваш Бог мне не был чужим. Скоро после моего рождения мать дала мне второе имя – Нахас, что на идише значит Счастье. Она говорила мне, что я пришла на эту землю вестником мира, что я уцелела чудом, а все уцелевшие в этой войне – посланцы мира, вестники счастья и должны идти по земле как бы сжимая в руке оливковую ветвь.

         Я родилась глубокой осенью 1941 года, но еще не рожденная, я видела и понимала все.

         Я, Мария-Нахас, свидетельствую…

         22 сентября жителям нашего местечка приказали собраться на площади. В  два часа ночи к моим родителям пришел мой дядя Рубик, брат матери. Мой отец был на тридцать лет старше матери, слышите, как он кряхтит, отпирая дверь…

 

                                               Дом Гели, матери Марии.

 

Р у б и к(тихо стучит в дверь). Это я, дядя Михель... Это я, откройте!…

М и х е л ь. Кто?!

Р у б и к. Я, дядя Михель, Рубик, быстрее!

Г е л я. Это Рубик! Открой!

М и х е л ь. Что ему надо, ночью?

Ге л я. Открой, Михель… Открой!

                                             

                                                         Входит Рубик.

 

Р у б и к. Гелька! Дядя Михель! Собирайтесь. Берите, что можете унести. Полегче.

М и х е л ь. Ты что, с ума посходил?

Р у б и к. Это вы с ума посходили. Завтра здесь всех постреляют.

М и х е л ь. Кто?

Р у б и к. Немцы.

М и х е л ь. Немцы? Немцы –это Гете, Бетховен, Шиллер. Немцы – это Шопенгауэр, Карл Маркс. Ты с ума посходил.

 

         М а р и я. Я , Мария-Нахас, свидетельствую… Мой отец, учитель, знал   

          все на свете. Но он не знал жизни.

 

Р у б и к. Делайте, как хотите. Гельку я заберу.

Г е л я. Пошли, Михель, не упрямься. Рубик знает.

Р у б и к. Быстро, быстро!

Г е л я(растерянно). Что взять?

Р у б и к. Золото возьми, белья. Идти далеко.

 

                             Михель берет две тяжелые книги.

 

Оставь, дядя Михель! С ума посходил! Какие книги! (Бросает книги в угол.) Ребенок родится, белье нужно. (Вытаскивает из шкафа простыни, скатывает в узел, сует Михелю.)

Г е л я. Рубик, а папа с мамой?

Р у б и к. Они не пойдут. (После паузы.) Папа не может, мама с ним осталась.

Г е л я. Как я… без них? (Заплакала.)

Р у б и к. Тихо! Тебе ребенка надо рожать. Папа с мамой сказали – для всех нас главное – он. Тебе плакать нельзя.

Г е л я(после паузы). Кто еще пойдет?

Р у б и к. Дядя Зяма с тетей Ривой, Гальперины, Гельман, Израиль Рубин, Исаак… Все  с нашего края. Иван.

Г е л я. Иван-то что?

Р у б и к. Тоже чернявый. Никто разбираться не будет. Пошли?

М и х е л ь(растерянно). Геля, Геля… я очки потерял…

 

                                              Ищут очки.

 

Р у б и к. Да вот они! Пошли.

 

         22 сентября жителей нашего местечка вывели на окраину, к реке и…

          расстреляли. Моего деда убили прямо в постели, а когда бабушка

          закричала и бросилась ему на грудь, ее убили выстрелом в спину.

         Я видела это. Вечером мой дядя Рудик привел моих родителей в

          партизанский отряд.

 

          В отблеске костра молчаливые, скорбные фигуры.

          Командир партизанского отряда Коновалов и Тюхин.

 

К о н о в а л о в. Что там за люди?

Т ю х и н. Рудик привел, с местечка.

К о н о в а л о в. Жиды, что ли?

Т ю х и н. Жиды.

К о н о в а лов. Чем я их кормить буду? Что я с  ними делать буду? От себя отрежу?

Т ю х и н. Жилистый ты, Петрович. О тебя только зубы сломишь.

К о н о в а л о в. Ладно, скалится. Куда мне баласт этот? Скажи, чтоб с Центром связались. Были б помоложе, в отряд бы взял. Так старики одни. Чем я их кормить буду? Пусть скажут – старики одни. Куда мне балласт этот? Знаешь, что в Японии со стариками делают?

Т ю х и н. Ну?

К о н о в а л о в. Сажают в корзину и несут на гору.

Т ю х и н. Зачем?

К о н о в а л о в. Что б умирали там себе потихоньку. Никому жить не мешали.

Т ю х и н. Звери ж эти японцы!

                                                  

                                                    У костра.

 

Я ш а  Г л е з  е р(костер освещает его раскачивающуюся фигуру, монолог идет по восходящей, сначала только монотонное бормотание). Розочка моя? Вы, конечно, помните мою Розочку? Все тебя помнят, Розочка, все тебя любят. Все плакала моя Розочка, -- деточек Бог не дал! А теперь радуюсь я, так радуюсь… Спасибо тебе, Господи! Куда б теперь делись наши деточки! Розочка весной умерла, горе-то какое! Ой, горе-горе! А теперь радуюсь я! Что б с тобой было теперь, моя Розочка, что б было с твоими ножками.

В с е. Тише… тише… тише…

Г л е з е р. Ой, горе-горе, ой горе! Спасибо тебе, Господи, спасибо! Что б было моя ты Розочка с нашими детками, чтоб было с твоими ножками!

В с е. Тише… Тише…

 

          Коновалов спит, завернувшись в тулуп, подходит Паша, садится рядом. 

          Коновалов тут же просыпается.

 

К о н о в а л о в. Ну?

П а ш а. Грибов не принес. Десять км. до Микулич. Два на брюхе. Пусто.

К о н о в а л о в. Чай пил?

П а ш а. Пил.

К о н о в а л о в. Дело до тебя есть.

П а ш а. Ну…

Ко н о в а ло в. Видишь, вон…

П а ш а. Ну…

К о н о в а л о в. Жиды с местечка.

П а ш а. Слышал. Там их всех постреляли.

К о н о в а л о в. Эти утекли. Теперь надо в тыл вести.

П а ш а. Смеешься.

К о н о в а л о в. С Центра сказали. Должно быть там тоже жиды.

П а ш а. Вот пусть они и ведут. Троцкий жидом был?

К о н о в а  л о в. Был.

П а ша. Кто еще?

К о  н о в а л о в. Каганович.

П а ш а. Тоже жид?

К  о н о в а л о в. Тоже.

П а ш а. Вот  пусть они и ведут!

К о н о в а л о в. Сентябрь кончается. В лес надо подальше. С какой стороны ни возьмись, куда нам этот балласт.

П а ш а. Вот пусть сами и ведут!

          

                                                      Пауза.

 

Сколько я тебе языков перетаскал! Грибов этих. Да я весь порезанный!

К о н о  в а л о в. Я и говорю – некому, кроме тебя.

П а ш а. Дядька Семен!

К о н о в а л о в. Приказ это. Приказ не обсуждается. Поспи часов до трех, в три разбужу.

  

             Коновалов уступил Паше свое место. Вынул кусок хлеба, протянул.

 

П а ш а(зло отмахнулся). Сам ешь!

К о н о в а ло в. Жидами их не зови. Они этого не любят.

П а ш а(зло). А как звать-то?

К о н о в а л о в. Зови евреи.

 

                                             Три часа ночи.

 

Уважаемые товарищи евреи! С Центра получен приказ переправить вас в тыл через линию фронта. В провожатые даем вам лучшего нашего бойца и паек – хлеб с салом.

Т ю х и н. Так это ж евреи, они сала не едят.

К о н ов а ло в. Ничего, жрать захочут, съедят. (После паузы.) Идти будете по ночам, днем ховаться. Боец Коновалов Павел местность знает, слушаться его, как господа Бога. (Паше.) Ну… Матери что сказать?

П а ш а. Да пошел ты…

Т ю х и н. Рубик, ты что, тоже идешь? Я ж говорил, все они трусы.

Р у б и к. Я не трус!

Т ю х и н. Что ж драпаешь, если не трус? Со старичьем драпаешь!

Р у б и к. Товарищ командир, разрешите сестру проводить?

К о н о в а л о в. Не много провожающих?

Р у б и к. Я родителям слово дал. Может, это все, что от нашей семьи останется…

К о  н о в а л о в. Вернешься?

Р у б и к. Богом клянусь!

П а ш а(подошел к Гельке, стянул платок, закрывающий живот). Что?! Этих жидов вон сколько, еле ползут! Так еще девка беременная!

К о н о в а л о в. Не рассуждать. И евреи, евреи, не жиды, а евреи. Ну, с Богом!

П а ш а. С каким Богом? С нашим или их?

К о  н о в а л о в. А с  каким есть.

 

           В темноте движется группа людей. По одному, по двое,

           поддерживают друг друга.

 

П а ш а. По болоту идем, идти за мной шаг в шаг, след в след. Не отставать.

И з р а и л ь. Как же мы пойдем? Я с Сарой вот…

П а ш а. След в след, я сказал, или провалится ваша Сара к чертовой матери.

 

            Идут один за другим, вереницей, молчаливые фигуры, плеск

            воды, чавкающие звуки, крик какой-то птицы, напряженное дыхание         

            усталых, немолодых людей. Светлеет. Стелется молочный туман.

 

Отбой! Товарищи евреи, на острове отдыхаем до темноты. Имейте в виду, если и дальше будете так тащиться, к весне дойдем.

 

            Люди  разбредаются по поляне. Паша ложится,

            шапку на ухо, спит. Подходит Рудик.

 

Р у д и к. Павел…

П а ш а. Ну?

Р у д и к. Они сала не едят.

П а ш а. Кто, они?

Р у д и к. Яша, Зяма, Глезер и Михель, муж сестры.

П а ш а. Значит, с голоду помрут. Жизненной силы не будет. Что такое сало? Жизненная сила свиньи. Свинья нам свою жизненную силу отдает. Так и скажи.

Р у д и к. Говорил. Другими словами.

П а ш а. А они что?

Р у д и к. Не едят.

П а ш а. Скажи – Бог в таких случаях позволяет. И их Бог, и наш Бог.

Р у д и к. Говорил.

П а ш а. И что?  

Р у д и к. Не едят.

П а ш а(равнодушно). Ну так помрут. (Встал. Громко.) Товарищи евреи, перед тем, как дальше пойдем, все лишнее вон под те кусты. Здесь никто не бывает, потом заберете. После войны заберете. Оставляем то, что на себе и харчи. Остальное – в кусты. Ясно говорю?

И з  т о л п ы. – Ясно…

                        -- Что тут не понять.

 

             Поздний вечер. Болото. Вереницей темные фигуры… Тяжелое

             дыхание, тихий плеск. На  краю неба вспыхивает ракета.

 

П а ш а. Шаг в шаг, след в след…

Р у б и к. Шаг в шаг, след в след…

З я м а. Герчик, брось мешок! Я тебе говорю, Герчик, не будь упрямый… брось мешок!

 

                  Одна из фигур теряет равновесие, сдавленный вопль, шум

                  падающего тела, громкий плеск, сдавленный женский крик.

 

П а ш а. Не останавливаться! Без паники! Что тут сделаешь? Ничего не сделаешь. Тихо! Шаг в шаг, след в след.

Р у б и к. Шаг в шаг, след в след…

 

                           Несколько часов спустя. Негромкий женский плач.

 

П а ш а. Тихо! Как мыши сидим. Что б ни писка. Место плохое.

Р уб и к. По Герчику плачут.

П а ш а. Что Герчик? Тут уже плачь не плачь. Забыли про Герчика. Мертвые за собой тянут. Так моя бабка говорила. Спать будем. Сало-то едят?

Р у б и к. Едят. (После паузы.) Глезер спрашивает, где ложки сховать?..

П а ш а. Какие ложки?!

Р у б и к. Серебряные!

П а ш а. Я сказал – на острове! (После паузы.) Пусть у Герчика спросит – тот на дне болота сховал. (Подошел к Глезеру.) У тебя что ли ложки?

 

                           Пауза. Глезер повинно трясет головой.

 

Г л е з е р. Кому нужен? Кому я нужен?

 

                           Взял его торбу, взвесил на руке.

 

П а ш а. Килограмма два будет, совсем сдурел! Куда хочешь, туда и ховай, чтоб только я не видел. Увижу – в болото кину, хоть ты мне вешайся.

Г л е з е р(причитает). Раньше, хотите бобрик, хотите испаночку… У моей Розочки волосы – золото, а не волосы. Такой перманент, такой перманент! Помните мою Розочку? Пальцы вон сводит, опухли… Кому я нужен? Кому? Лучше уж, как Герчик! Лучше, как Герчик.

В с е. Тише, тише…

П а ш а. Цыц! Как мыши сидим!…

Р у б и к. Зяма ушел.

П а ш а. Куда?

Р у б и к. В деревню.

П а ш а. Кто разрешил? Черт вас всех побери!

Р у б и к. У него кое-что тоже осталось. Сказал, чем вот так бросать, лучше на еду поменяю.

П а ш а. Какая еда? Там деревня поганая! Есть хорошие деревни. А есть поганые.

И з а и л ь. Что со старого человека возьмешь? Ну, пошел старый человек поменять три серебряные ложки на пять яичек и пару кусков хлеба.

П а ш а. Откуда вы на меня свалились?  Господи боже мой! Легче десять языков взять и в отряд приволочь, чем с несколькими евреями справиться!

 

                                              Доносятся выстрелы.

 

(После паузы.) Уходим до темноты… Здесь уже нельзя. Слышишь, Рубик… Берешь половину, идешь по тому краю… Я с этого пойду… Вон в том леске встречаемся.

Г л е з е р. А Зяма как?

П а ш а. Думаю, ваш Зяма уже на том  свете ложки меняет. На манну небесную. (После паузы.) Оставить все лишнее! (Рубику, в руках у которого узел.) Это что за барахло?

Р у б и к. Белье. Сестре ж рожать…

П а ш а. Половину оставить. (После паузы.) Послушай, Рубик… Здесь нет ни сестер, ни братьев. Здесь граждане евреи, которых надо доставить в пункт назначения. А ты должен мне помогать. Кто здесь командир? Будешь дергаться, пристрелю на фиг. Побежишь к Зяме, поможешь ложки менять. Мертвые за собой тянут.

 

             Небольшая группа людей пробирается через поле. Геля чуть что

             берет Михеля за руку, идут рядом с Пашей.

 

П а ш а. Живот у тебя не скажу, что большой.

Г е л я. Мне через месяц рожать.

П а ш а. Этого не хватало.

Г е л я. Мне еще рано, не бойся.

П а ш а. Вот и не надо спешить.

Г е л я. Я не спешу.

П а ш а. Вот и не спеши. Что, не нашла мужа помоложе?

Г е л я. Значит, не нашла.

П а ша. Плохо искала. Сама-то вполне ничего.

Г е ля. Он умный. Он у нас учителем был.

П а ш а. Что теперь толку от этих учителей? Что нам эти учителя! А я в Россохе учился.

Г е л я. Я там была несколько раз.

П а ша. Может, встречались.

Г е л я. Может и встречались.

Па ш а. Да нет, не встречались. Я б тебя запомнил. Да что он все руками махает?

Г е л я. Очки на болоте потерял.

П а ш а. Понятно. (Всматривается в даль.) Видишь, они уже на месте. Шустрый у тебя братец.

 

Г е л я. Рубик? Да…

П а ш а. А ну подтянулись!

 

                Оглянулся. Израиль и Сара сидят на земле.

 

Давай, веди учителя своего.

 

                                         Вернулся к Израилю и Саре.

Что тут у вас?

С а р а. Израиль, скажи ему Израиль, мы не пойдем.

П а ш а. Как это не пойдете?

И з р а и л ь. Не пойдем.

П а ш а. Нас тут за километр видно. До леса всего ничего. А ну, встать!

И з р а и л ь. Я вам в прадеды гожусь, мальчик.

П а ш а. Встать!

С а р а. Вы посмотрите на его ноги, посмотрите на его ноги!

П а ш а. Надо встать… Нас за километр видно… Надо встать…

 

                       Поднимает Израиля, взваливает себе на плечи.

 

И з р а и л ь. Тяжелый я, мальчик… Годы на меня давят…

П а ш а(сдавленно). Ничего, дойдем…

                            

                       В лесу. Времени около часа ночи.

 

С а р а. Израиль умер! Израиль умер!

П а ш а(вскакивает). Как это умер?

Г л е з е р. Слава Богу, умер! Слава Богу, своей смертью умер. Как человек!

Р у д и к. Что делать будем?

П а ш а. Как что? Могилу копать, чтоб по-людски. Как у вас хоронят?

Р у д и к. Как везде.

П а  ш а. Вот и сделаем, как везде.

Р у д и к. Чем копать?

П а ш а(насмешливо). Вот где ваши ложки бы пригодились.

Г л е з е р. Одна осталась.

П а ш а. У кого?

Г л е зе р. У меня.

П а ш а. Вот ей и копайте.

 

                        Вынул из-за голенища нож, вонзает в землю.

 

                        Там же через два часа.

 

Г л е з е р(причитает, к ему присоединяются другие и уже не понятно, кто говорит). Хороший был человек, Израиль Рубин, все у него было, дом был, жена была, восемь детей… Стада тучные, нивы обильные… Внуков несть числа. Дочери в Ленинграде… В Караганде… В Витебске… Сыновья в Красной Армии… Младший поехал в Минск учиться. Помоги, Боже, им выжить в этой войне… Хорошую жизнь прожил Израиль Рубин, хорошую смерть заслужил. Своей смертью умер. Как человек.

 

П а ш а. Собираемся, пошли. Ночь кончается. Почему вдова одна идет? За вдовой смотрите.

 

          Вечер следующего дня, лес на пригорке. Гелька подходит к Паше,

          ложится рядом.

                             

Г е л ь к а. Я к реке схожу, помоюсь?

П а ш а. Ты что, сдурела? Нельзя.

Ге л ь к а. Вот же река, рядом.

П а ш а. Даже думать не смей.

Ге л ь к а. Строгий ты, строже Рубика.

М и х е л ь. Гелька, ты где?

Г е л ь к а. Здесь я, спи.

П а ш а. Если в профиль не смотреть, не скажешь, что беременная.

Ге ль к а(смеется). А ты в профиль не смотри.

П а ш а. Повернешься, так – да, арбуз проглотила.

Г е л ь к а(смеется). Арбуз! Ты не смотри. (После паузы.) Бабье лето…

П а ш а. Что?

Г е л ь к а. Бабье лето. Видишь? Паутина летает… тихо так… прям не скажешь, что война…

П а ш а. Ага! Слушай… (Приложил ухо к земле.) Слышишь?

Г е л ь к а. Ничего не слышу.

П а ш а. Слушай…

Г е л ь к а. Гул?…

П а ш а. Фронт.

Г е л ь к а(после паузы). Что у тебя на руке?

П а ш а. Сама видишь, я весь изрезанный. За языками хожу. Даже наган не беру. Не к чему… Нож… (Вытащил из-за голенища нож и тут же засунул обратно.) Беременным на это смотреть не полагается.

Г е л ь к а. А на что полагается?

П а ш а. Смотри на цветы, на деревья. Хочешь, что б пацан сильный был, прижмись к какому-нибудь дереву, к дубу.

Г е л ь к а(после паузы). Здесь такого нет…

П а ш а. Ну, в другой раз прижмешься. (После паузы.) Короче, напорюсь на немца, если несколько – нож в кусты. А что? Парень идет по своим делам.

А если немец один… Волоку в отряд.

Г е л ь к а. Как?

П а ш а. Не твоего ума дело. Видишь,-- весь изрезанный. Дядька без меня бы пропал. Как-то майора взял.

Г е ль к а(восхищенно). Майора?

П а ш а. Майора!

М и х е л ь. Гелька! Гелька! Ты где?

Г е ль к а. Здесь я, Михель, спи. (После паузы.) Какая у тебя рука большая. Прям как лопата.

П а ш а. А у тебя маленькая. Что ж ты такими руками делать можешь?

Г е л ь к а. Что надо, то и делаю.

П а ш а. А корову подоить?

Г е ль к а. Надо, так и подою.

П а ш а. Говорят, на евреев все работают.

Ге л ь к а. Дураки, вот и говорят.

 

                             Доносится бормотание Михеля.

 

П а ш а. Что он там все бормочет?

Г е ль к а.  Это на идише. Как очки потерял, так и заговаривается.

П а ша. Молодого не нашла.

Г е ль к а. Значит, не нашла.

П а ш а. Плохо искала. Красивая. Вполне.

Г е л ьк а. Ну уж, красивая… особенно теперь. (Смеется.)

П а ш а(после паузы).Тише…

              

                 Доносится отдаленная немецкая речь. Михель все бормочет.

 

Тихо! Рудик, заткни ему пасть! Все, ховаемся!

В с е(шепчут). Тихо! Тихо!

                               

                                Обнимает Гельку, прижимает к земле.

 

П а ш а(шепчет). Вот пошла бы помыться! Помылась бы! От души!

 

               Немецкая речь ближе, ближе, смех, плеск воды. Совсем близко.

               Михель закашлялся, Рудик  наваливается на него, зажимает ему рот  

               рукой. Михель задыхается… Голоса удаляются, стихло. Рудик

               отпускает Михеля, тот тяжело дышит. Потом опять начинает что-то

               бормотать на идише.

 

Г е л ь к а(после паузы). Убери руку…

П а ш а. Не нравится?

 

                                          Михель бормочет громче.

 

(Раздраженно.) Рудик, да заткни ты его!

М и х е л ь. Гелька, Гелька… Ты где?

Г е л ь к а(встает). Здесь.               

П а ш а. Ревнует. Моложе не нашла.

 

                                    Гелька садится рядом с Михелем.

 

М и х е ль. Где ты была?

Г е л ь к а. К речке хотела пойти, помыться.

 

                                Лес. Около часа ночи. Появляется Паша.

 

Р у д и к(бросается к нему, с облегчением). Пришел!

П а ш а. Что, думал, утек от вас?

Р у д и к. И не думал.

П а ш а. Думал, думал. Нет, не утек. Где там у тебя было белье это?

Р у д и к. Сейчас! Сейчас! Гелька!

П а ша. Не суетись. Лоскут оторви, подлинней, чтоб перевязать…

Р у д и к. Гелька!

П а ш а. Беременным  на кровь смотреть, ты что! Нельзя, бабка говорила. Сам перевяжешь. Крови много, а так рана пустяковая. Может, крови боишься?

Р у д и к. Да нет…

П а ш а. Что ж задрожал? А, Рудик, Рудик! (Рудик перевязывает ему руку.) Потуже завяжи. Бантиком. Умеешь бантиком? Будет давить, послаблю. Еще разок обмотай… Не жилься. Фронт от леса отошел, немец кругом, лесом пятьдесят к.м. топать и еще неизвестно что там. С этими пятьдесят к.м. не протянешь, второй день не жрем и неизвестно, что там. Немец кругом, всех потеряем. Пойдем напрямик, по реке, как настоящие фраера. А что? По реке кусты, ивняк, камыш.  Метров двадцать друг от дружки. Товарищи евреи, идем по реке, от одного до другого двадцать метров…

Г л е з е р. Как же мы посчитаем, двадцать метров?

П а ш а. Я посчитаю, на глаз. Если кто вдвоем, иди вдвоем. Остальные по одному. Если что, залегай в камыши и ни пикни. Тут уж каждый о себе сам думай. Каждый помни – река к своим выведет. Иди по реке и придешь. Рудик -- первый, я буду замыкать. Свистеть буду, если что… Вот так. (Свистнул.) По-птичьи… Услышал свист, -- залег. Опять свищу, -- встал и вперед. Рудик, пошел! (После паузы.) Следующий…

 

        На реке. Изредка сигнальные ракеты освещают небо. Доносятся

        одиночные выстрелы, немецкая речь. В камышах движутся темные    

        силуэты… Птичий свист, автоматная очередь… Силуэты растворяются

        в ночи, через какое-то время появляются опять.

 

        Паша  нагоняет двоих.

 

        П а ша. Кто?

        Г л е з е р. Яков Глезер.

        П а ш а. Сара здесь?

        С а р а(хрипло). Здесь я.

        П а ш а. Живая?

        С а р а. Живая.

        П а ш а. Хорошо  

        С а р а. Что хорошего? Что хорошего? Что?    

       

        Гелька и Михель. Гелька почти несет на себе Михеля.

 

        М и х е ль. Брось меня, я не дойду…

        Г е ль к а. Дойдешь.

        М и х е л ь. У меня в боку, как ветер…

        Г е л ь к а. На реке ветер.

        М и х е л ь. Это другой ветер.

 

                            Михель бубнит что-то на идише.

 

        Г е л ь кА. Тише, тише…

        М и х е ль. Не дойду… Я ранен, Гелька…

        Г е ль к а. Дойдешь, Михель, дойдешь, потерпи… (Михель наваливается на нее всей своей тяжестью.) Ой, Михель…

       

                                   Михель опять бормочет.

 

       Г е л ь к а(еле идет).Тише…Уймись!

       М и х е л ь. Ты молодая, тебе жить…

 

                Михель резко подает в сторону, к середине реки, уходит под воду.

                     

       Ге л ь к а. Михель…Ты где, Михель!    

 

                                                  Нагоняет Паша.

    Михель!

         

        П а ш а. Не оглядывайся… Иди.

 

                   По реке на спине плывет Михель. Выстрелы. Бледное

                   лицо, обращенное к небу. И где-то, возможно там, в небе,

                   как поминальная молитва звучит торжественный библейский

                   текст.

        

          Г е л ь к а. Где Михель?..

         П а ш а. Иди…

         Г е л ь к а. Где Рубик?

          П а ш а. Иди…

         Г е л ь к  а(остановилась). Не могу…

 

                         Паша поддерживает ее, потом несет на руках.

        

Г о л о с(по-русски). Кто? Стой, стрелять буду!

 

               Врач, усталый, злой, в залитом кровью халате.

 

В р а ч. Что за чудо? Откуда тут беременная?

П а ш а(истерично). Ты, давай, работай! Работай! Я из тебя такую решетку сделаю! Мало не покажется!

В р а ч.Да ладно… Кто она тебе?

П а ш а(после паузы). Никто.

 

                                Идут Яша Глезер и Сара.

 

Г л е з е р(плачет). Наши, Сарочка, наши!

С а р а. Ну и что с того? Что с того?

Г л е з е р. Я ж тебе такой перманент сделаю! Такой перманент!             

 

 

                            ИСТОРИЯ ВТОРАЯ

 

М а р и я. Здесь, на тарелке, вареный рис с сушеными фруктами. Для православных – это кутья. Пусть это будет кутья – еда памяти, для православных. Для мусульман это будет сладкий плов, путь это будет сладкий  плов. Для евреев пусть это будет просто сладкое блюдо – цимус. Вспомним мою маму, тетю Риту, дядю Рубика, вспомним, какие они были, вспомним всех.

        

                           Через сцену бежит ребенок.

        

Я родилась на второй день после того, как мама перешла линию фронта, в полевом госпитале. Через несколько лет мама приехала в Минск, разыскала свою двоюродную сестру Риту, и мы стали жить вместе.

 

         Это очень радостная сцена. И хоть временами девушки плачут, не

          смотря на это вся она проникнута атмосферой молодости и       

          предчувствия счастья. Радостное, сияющее, солнечное утро. Гелька и

          Рита лежат в постели, шушукаются  и смеются, как могут шушукаться               

          и смеяться только девушки или очень молодые женщины.

 

         Г е л ь к а. Никогда?

          Р и т а. Никогда!

                                               

                                          Шепчутся, смеются.

         Г е л ь к а. Он мне всегда глаза закрывал, вот так.

          Р и т а.  Ты что?

         Г е л ь к а. Ага! Вот так! (Закрывает глаза ладонью.)

         Р и т а.  Он же старый был.

         Г е л ь к а. Не старый, пожилой.

         Р и т а. Вот так? (Закрывает глаза ладонью.)

                  

                                                            Смеются.

Тише, Машку разбудим.

         Г е л ь к а. Да ее пушками не разбудишь. (После паузы.) Я думала, никогда больше не смогу смеяться…

         Р и т а. Люди всегда смеются. Когда мы из Минска бежали, знаешь, какая была бомбежка. Ужас, не передать, тоже думала – больше не смогу смеяться. А вечером с подружкой, с Лялькой Поплавской, она в эвакуации за снабженца замуж вышла, так мы с ней так хохотали, думали живот лопнет… люди всегда будут смеяться. Жить-то хочется. Ну, а дальше…

         Г е л ь к а(шепчет на ухо, потом). Ей Богу… Он проходит рядом, а у меня по телу прям дрожь, прям ток идет…

         Р и т а. Вот и у меня так. Прям ток!

         Г е л ь к а. Я о нем потом думала, поверишь –все время. Засыпаю, -- думаю, просыпаюсь – думаю… Перед глазами стоит…

         Р и т а. А сейчас?

         Г е л ь к а. Да и сейчас. (Смеется, зарылась в подушку.) Вот увидишь, он меня найдет.

         Р и т а. Я тоже думаю, найдет.

         Г е л ь к а. Я к Михелю, как к отцу относилась… Я уже и его лица не помню… (После паузы.) А как твой? Расскажи, как твой?

         Р и т а. Какой он мой? Ты что! (После  паузы.) Только никому, ладно?

         Г е л ь к а. Да кому я скажу?

         Р и т а(шепчет на ухо, смеются, потом). Твой красивый был?

         Г е л ь к а. Красивый. А твой?

         Р и т а. Мой, это что-то… глаза… ну как фиалки. Блондин. Помнишь, «Сестра его дворецкого»?

         Г е л ь к а. Ну-у?

         Р и т а. Копия! 

         Г е л ь к а. Так он что, просто смотрит?

         Р и т а. Просто смотрит.

         Г е л ь к а. А ты?

         Р и т а. И я смотрю… Ну не так, чтобы все время… Иногда брошу взгляд – он смотрит. А у меня мурашки, прям ток.

         Г е л ь к а. Часто его видишь?

         Р и т а. Каждый день.

         Г е л ь к а. Где?

         Р и т а. В театре…

         Г е л ь к а. Он там работает?

         Р и т а. Да… На стройке…

         Г е л ь к а(после паузы). Ритка! Он из пленных? Он немец? Да?

                                              

                                   Рита утвердительно трясет головой.

 

Как же ты можешь, Ритка?!

         Р и т а.Что?

         Г е л ь к а. Как ты можешь на него смотреть?!

                                                   

                                                         Пауза

        

          Р и т а. Ты Бетховена любишь? «Лунная», «Аппассионата»…

         Г е л ь к а. Люблю…

         Р и т а. А Гете? Кто скачет, кто мчится под хладною мглой, ездок запоздалый, с ним сын молодой…

         Г е л ь к а. Так Михель, мой муж говорил… (После паузы.) Все равно, Ритка, нельзя! Он – немец! Нельзя на него смотреть! Нельзя!  Может, когда-нибудь… А теперь – нельзя!

         Р и т а(после паузы Он мне записку подбросил…

         Г е л ь к а. Господи! Какую записку? Какую записку! (Оглядывается.)

         Р и т а. Да не пугайся ты так. Я мимо шла, он мне под ноги бросил, шарик такой бумажный. Да там всего одно слово.

         Г е л ь к а. Какое слово?

         Р и т а. Милая… Ми-лая… Я – милая…

         Г е л ь к а. Нельзя! Нельзя!

                                                 

                                 Раздевалка в театре. Катя и Рита.

          

К а т я. Рит, приходи вечером, Васька патефон принесет. У него одна пластиночка просто шикарная. Он  друга приведет, тоже военного, посидим, посмеемся, скоротаем вечерок.

         Р и т а. У меня туфель нормальных нет. Вон,  посмотри! (Протянула ногу.)

         К а т я. Слушай,  тут один парень, из пленных, так обувь чинит – блеск! Сам – красавчик, пошли отведу, тут рядом. (После паузы. Смотрит на Риту.) Что ты так испугалась?  Ну и что, что пленный? Что он, не человек? Не съест он тебя. Пошли,  пошли! (Энергично хватает ее за руку.) Это рядом, в бывшей библиотеке.

           

                   Бывшая библиотека. Хельмут, Катя и Рая. При виде девушек

                   Хельмут встает.

        

Битэ, битэ… Фрау… Туфли! Туфли! Каблук!

         Х е л ь м у т. Гут, гут…

         К а т я. Битэ, битэ…(Усаживает Риту табурет. Заставляет снять туфель.) Ты посидишь, он тебе с ноги… (Размахивает туфлей перед лицом Хельмута.) Битэ, битэ!

         Х е л ь м у т. Гут, гут. (Берет туфель.)

         К а т я. Я с ними уже давно наблатыкалась. Чего с ними церемониться. Ты посиди, я мигом, тут Васька недалеко.

 

         Катя убегает. Хельмут чинит Ритин туфель. Оба не смотрят друг на

          друга, но напряжены. Вот Хельмут неловко ударяет молотком, ушибает

          палец. Рита вскрикивает. Опять молчание. Наконец, туфель починен,

          Хельмут становится на колени и одевает его Рите на ногу. Смотрит ей в

          глаза. Рита смущается, быстро встает, уходит.

        

         Р и т а(возвращается). Спасибо.

        

          Комната Кати. Катя, Рита, Василий, Коршунов. Вечеринка в разгаре.

          Патефон играет фокстрот. Вася танцует с Катей, Рита с Коршуновым.

 

         В а с я. Я ему – обещал, значит, давай… Я ж ему две пачки сигарет.

         К а т я. Нельзя вперед.

         В а с я. Ради тебя чего ж не сделаешь. Я ему –слушай, я ж могу и не сдержаться. Ты ж меня знаешь, Катюха!

         К а т я. Знаю, знаю…

         В а с я. Я ж могу!

         К а т я. Можешь, можешь…             

          В а с я. Еще осталось?

         К а т я. Четверть бутылки.

         В а с я. Развела, знаешь, как детям.

         К а т я(смеется). А ты хотел чистый спирт?

         В а с я(бесцеремонно проводит рукой по ее спине и ниже). А кто его не хочет, чистый спирт?

         К а т я(бьет его по руке). Ишь чего захотел!

        

                                                           Танцуют.

 

         В а с я. Ну иди, неси свою четверть. Спрятала, небось, куда в погреб.

         К а т я. Конечно, спрятала.

         В а с я. Иди, неси!

         К а т я. А там темно!

         В а с я. Коршунов, давай, посвети. Чтоб мыши подружку не украли. (Ему на ухо.) И подольше провожайся. Девка хорошая. Знаю, о чем говорю. 

 

                      Опять шлепает Катю пониже спины. Катя со смехом отбивается.     

                      Катя и Коршунов ушли.

 

 

А я тут пока с  Ритулькой потанцую. Страсть как балетных люблю. (Ловко защелкивает дверь на щеколду.) Балетные – это тебе не хухры-мухры. Фигурки у них. Покаж фигурку-то! (Тискает Риту.)

         Р и т а. Отойдите! Оставьте меня!

         В а с я. Да не ломайся ты, жидовочка! Мы это по-быстрому…

 

                                               Рита бьет его по лицу.

 

Ах ты дрянь! Я ж за тебя кровь проливал! Я ж весь контуженный. Ах ты сучка!

 

         От неловкого движения опрокидывается ширма – за ней кровать.

          Василий бьет Риту, бросает на кровать. В дверь стучит Катя.

        

         К а т я. Эй, что вы там закрылись? Мы бутылку принесли!

         В а с я. Мы это по-быстрому…

         К а т я. Васька, а-ну открывай! Открывай, сволочь!

 

                      Катя вышибает дверь ногой, влетает.

 

Сволочь! 

         Вася(неохотно отпускает Риту). Да ладно тебе, Катюха…

 

         Катя швыряет бутылку, жидкость из нее течет по полу.

 

К а т я. Пошел вон! Пошли все  вон! (Бурно рыдает.)

         В а с я. Да ладно…

 

            Вася и Коршунов уходят. По дороге Вася наклоняется, макает палец в

            растекшуюся по полу жидкость, сует в рот. Горестно крякает.

 

Подумаешь…

К а т я. Пошел вон!

        

                                        Парни ушли. Катя все плачет.

 

Вот и скоротали… ве-черок…

 

              Рита встает с кровати, запахивает кофточку, оправляет юбку,

              потом берет туфель, бьет им по железной спинке кровати, пока не

              отрывается каблук.

 

Что ты делаешь?

         Р и т а(с вызовом). Каблук отломала!

 

            Бывшая библиотека. Хельмут за работой. Входит Рита. Хельмут   

            встает. Смотрят друг на друга. Пауза. Рита протягивает ему туфель,

           садится на табурет. Хельмут прибивает каблук. Рита протягивает 

            руку, чтобы взять туфель. Хельмут накрывает ее руку своей рукой.

 

            Х е л ь м у т(после паузы, с сильным акцентом). Милая…Майн херц…

 

             А потом все говорит по-немецки, долго и взволнованно.

 

              Комната Риты и Гельки. За столом Гелька и Рубик в военной форме.

              Его левая рука на перевязи, кисть в кожаной перчатке. Рубик ест   

              кашу. Гелька смотрит на него. Из открытого окна временами

              доносятся детские голоса и смех.

 

         Р у б и к. Не смотри на меня так, я есть не могу…

         Г е л ь к а. Получила твою открытку, не поверила.

         Р у б и к. Что не верить, вот он я.

 

                                                     Гелька плачет.

 

Не хнычь, а? (Прислушался к голосам за окном.) Вон какую красавицу родила. Видели б папа с мамой.

         Г е л ь к а. Я ничего… Ты ешь, ешь… Ты другой какой-то…

         Р у б и к. Так война. Побросало.

         Г е л ь к а. Вырос. Взрослый совсем. Совсем мужчина.  (Опять плачет.)

         Р у б и к. Слушай, ну что ты болото развела!

         Г е л ь к а. Я ничего… Помнишь, как мы по  болоту шли?

         Р у б и к. Что там помнить… Забыть надо, а не помнить.

         Г е л ь к а. Ой, Ру-бик! Ты ешь, ешь!

         Р у б и к. Как там Ритка?

         Г е л ь к а. Хорошо. А помнишь, как она нам танцевала в сарае, еще до войны? Ой, Рубик, покраснел! Как был мальчишка, так и остался.

         Р у б и к(мрачно). Слышал шуры-муры у нее тут…

         Г е л ь к а. С кем?

         Р у б и к. В том-то и дело, -- с кем… С пленным немцем!

         Г е л ь к а. Да кто тебе это сказал?

         Р у б и к. Люди доложили!

         Г е л ь к а. Рубик, и впрямь ты изменился… Не успел приехать, а уже то знаешь, чего я не знаю.

         Р у б и к. Знаешь. Говорить не хочешь.

 

          Взял туфли, стоящие у Ритиной кровати, рассматривает подметку.

 

Вон как сработал. С любовью…

         Г е л ь к а. Да нет там ничего! Что там может быть! Они под конвоем ходят.

         Р у б и к. А, знаешь, о чем говорю! (Зло швырнул туфель в угол.)

         Г е л ь к а. Рубик! Мы три года не виделись! Мы столько пережили! А ты? О чем ты?!

         Р у б и к. Вот об этом! Я об этом!

 

                                      Вбегает Рита, бросается на шею Рубика.             

 

         Р и т а. Рубик! Мне только сказали, что ты приехал! Ну? Покажись!

         Р у б и к. Кра-са-вец!

         Р и т а. Главное – живой! Знаешь, как теперь все хорошо будет! Главное, -- живой! ( После паузы.) Ну, вы уже здесь обо всем переговорили, чаю попили… У меня тут тоже кое-что есть… (Достала из тумбочки.) Американский школад! (После паузы.) Что это вы… какие-то…

         Р у б и к. Ничего, нормально.

         Р и т а. А, Гелька?

         Г е л ь к а. Ничего…

 

                                             Рубик поднимает туфель.

 

         Р у б и к. Хорошо сработано.

         Р и т а(после паузы).Да, на мне они просто горят…

         Р у б и к. Ничего, ОН прибьет!

 

                 Пауза. Рита смотрит на Рубика. Гелька смотрит на Риту.

 

                 Раздевалка в театре. Катя и Рита. Катя курит. Выходит Клавдия                   

                 Семеновна, останавливается, тоже закуривает.

 

         К л а в д и я  С е м е н о в н а. Что, девочки, по домам? А вот куришь ты зря, Катенька. Я пока танцевала, не курила.

         К а т я. Я до войны тоже не курила.

         К л а в д и я  С е м е н о в н а. Да, девочки, все война, все война, чтоб ей провалиться. Гречку получили?

         К а т я. Получили.

         К л а в д и я  С е м е н о в н а. Через неделю обещают мясные консервы. Я им говорю – мои девочки вам не шпалы укладывают. Мои девочки самую свою святую жизненную энергию тратят. Им питаться надо. Не хлебом и не картошкой… Они не свиньи, не коровы – вес нагонять. Им калорийно надо, мало, но калорийно. Они у меня райские птички. Правду говорю?

         К а т я. Правду, правду, Клавдия Семеновна.

         К л а в д и я  С е м е н о в н а. Все война, чтоб ей провалиться. Если б не война,  вы б у меня в бархате ходили, в жемчугах и шоколад лопали. (После паузы.) Ножку тяни, Катенька, а ты Ритуль, следи за головкой. Что-то она у тебя все падает.

         К а т я. Где ж энергию взять, Клавдия Семеновна? У Ритки вон на шее двое – сестра с дочкой.

         К л а в д и я  С е м е н о в н а. Ничего, девочки, будут вам мясные консервы, может, уже к концу месяца.

 

            Клавдия Семеновна ушла. Катя потушила сигарету, взяла сумку,

            глянула в окно.

        

К а т я. Вон. Опять.

         Р и т а(смотрит в окно). Что?

         К а т я. Ходит, высматривает…

         Р и т а. Рабочий…

         К а т я. Да ладно прикидываться! Рука в этой жуткой черной перчатке.

         Р и т а. Это мой двоюродный брат, Рубик.

         К а т я. Знаю я этих братьев! Ой, Ритка, смотри, чтобы беды не было. Я беду носом чую. Думаешь, такая для меня радость с Васькой по ночам прыгать. (После паузы.) Думала не прощу? А что тут прощать или не прощать? Кобели они и есть кобели. Просто я побольше тебя видела. Наголодалась и нахолодалась. Пока этот вокруг крутится, не ходи к своему Гансу.

         Р и т а. Он не Ганс.

         К а тя. Для меня они все Гансы. Наши для них – Иваны, а они для нас Гансы.

         Р и т а. У меня вон балетки совсем порвались…

         К а т я. Мое дело предупредить, я беду носом чую. (После паузы.) В другое бы время мы с тобой в бархате ходили, французскими духами обливались, ванну из шампанского принимали.

         Р и т а(все же увлечена). Ну, Катька, фантазерка!

         К а т я. А ты нет?  Небось смотришь на этого своего Ганса и представляешь домик под черепичной крышей, кружевную скатерть и струдель с изюмом.

         Р и т а. Ну ты что-то уже совсем. Я комсомолка.

         К а т я. Тогда Фауст и Маргарита! Опять нет? Средневековый замок на крутом берегу Рейна… Короче, цветы! Цветы кругом! Аплодисменты! Жизель! Спящая! Лебединое! Ручка, головка, ручка…Разрешите шубку на плечи? Вы восхитительны, мадемуазель! Мадемуазель, браво! Мадемуазель, вы прелестны! (После паузы.) А ведь я тоже комсомолка. Ненавижу вонючего Ваську!

 

           Помещение в бывшей библиотеке, в которой работает Хельмут.   

           Входит Рита, протягивает ему балетки, садится на табурет.

 

         Р и т а(смотрит, как он зашивает балетки, на очень плохом немецком). Вас зовут Ганс?

         Х е л ь м у т. Нет, мое имя Хельмут.

         Р и т а. Меня зовут Рита, Маргарита.

         Х е л ь м у т. Маргарита… (По-немецки.)  Как странно…

         Р и т а. Я не понимаю.

         Х е л ь м у т. Маргарита…(Декламирует строфы «Фауста».)

         Р и т а. Это Гете?

         Х е л ь м у т. Гете.

         Р и т а. Красиво.

 

                                                           Входит Рубик.

 

         Р у б и к(насмешливо). Прямо голуби!

         Р и т а(растерянно). У меня балетки порвались…

         Р у б и к. А ОН зашил?

         Р и т а. Да… зашил…

         Р у б и к. Это мы сейчас проверим. (Берет балетку, рвет по только пришитому.) Плохо зашил!

         Р и т а. Рубик!

         Р у б и к. Мы его сейчас научим, как надо зашивать! Научим!  А-ну лечь, фашистская гадина!

 

                                                     Хельмут ложится.

 

Встать!

 

                                                       Хельмут встает.

 

Лечь! Встать! Лечь! Встать!

 

                                     Хельмут ложится, встает, ложится, встает.

 

         Р и т а. Ру-бик!!!

         Р у б и к(распаляясь все больше). А это что? Что тут у него? Бетхвен! Шуберт! Все фашисты! Все фашисты!

         Р и т а. Это не его! Это партитуры! Это в театре!

 

               Рубик в неистовстве рвет партитуры, топчет ногами.

 

Вот тебе твой Шуберт, вот тебе твой Бетховен! Лечь! Шнель!

 

                                               Хельмут ложится.

 

Встать!

 

                                                  Хельмут встает.

 

Лечь!

 

                                                  Хельмут ложится.

 

Встать!

 

                                        Истощенный Хельмут не может подняться.

    

Встать! Кому говорят, встать! Шнель! Шнель!

 

       Здоровой рукой хватает Хельмута за шиворот, поднимает, прижимает к

       стене, трясет, чуть ли не душит.

 

Встать, сука!

Р и т а(кричит). Рубик!!!

 

                                                           Появляется Вася.

 

В а с я. Что тут? В чем дело? (Козырнул.) Капитан!

Р у б и к. Гадину фашистскую жизни учу.

В а с я(посмотрел на всех, ухмыльнулся). Виноват?

Р у б и к. Виноват!

В а с я(посмотрел на сапожные принадлежности).  Кадр-то он нам полезный. Но если виноват, значит, виноват. Разберемся.

          

 Комната Риты и Гельки. Рита лежит на кровати, лицом к стене. Рядом

 сидит Гелька.

 

         Г е л ь к а. Рита… Ритуня… Рит, поешь, а? Катя мясные консервы принесла. Я такой супчик сварила! Еще гороху немного нашла, бросила… Машка ела, ела, со двора прибежит и опять просит. Такой супчик! Можно поверить, что Исав отдал свое первородство за чечевичную похлебку, если она была такой, как этот суп. (После паузы.) А что он молчит? Что молчит? Молчит, значит, виноват. Это все знают. Васька сказал – сам виноват, молчит, хоть тресни! (После паузы.) А Рубик? Рубик – герой, контуженный, руку потерял… Рит, поешь, а?

         Р и т а. Слушай, отойди от  меня!

 

                                             И опять лицом к стене. Молчат.

 

         Г е л ь к а. Васька говорит, -- отвечать надо было. Как-нибудь бы отбрехался. Васька ему два зуба выбил, теперь жалеет. Отвечать надо было, а он молчит. А Рубик… (После паузы.) Помнишь, как ты к нам  до войны приезжала? А? В сарае танцевала… Как мы на реку ходили, цветы собирали, костер жгли… А Рубик…

         Р и т а. Отойди от меня!!!

 

                                                Пауза. Входит Рубик. Садится.

 

         Г е л ь к а(после паузы). Третий день ничего не ест, вот так и лежит… Врач сказал – нервный срыв. Рубик, что такое нервный срыв?

         Р у б и к. Не знаю.

         Г е л ь к а. И я не знаю.

         Р у б и к(После паузы.) Проститься пришел… Через час уезжаю.

         Г е л ь к а. Куда?

         Р у б и к. На фронт.

         Г е л ь к а. Куда? Ру-дик! Ты ж израненный весь! Так и война вот-вот кончится.

         Р у б и к. Пока еще не кончилась. Что мне тут с вами тараканов давить. Место есть, при штабе.

         Г е л ь к а. Ру-бик! (Обнимает его.)

 

                     Легонько отстраняет ее, подходит к кровати, на которой лежит

                     Рита.

 

(Рите.) Прощай, сестричка.

         Р и т а(глухо). Прощай, Рубик.

         Р у б и к(после паузы, строго). Ты еврейская девушка. Еврейская девушка должна себя помнить.

 

                                                       Рудик ушел. Пауза.

 

         Г е л ь к а. Риточка, ну поешь супа.

         Р и т а(поднялась на кровати, волосы рассыпаны, глаза сверкают).Отойди от меня! Я вам не еврейская девушка! Я – человек!

 

           Кабинет Коновалова в горисполкоме. Сидит за письменным столом.

           Напротив него, на стульях, Яша Глезер и Сара.

 

         Г л е з е р. Я так понимаю, товарищ Коновалов, домик мой с парикмахерской разбомбили во время наступления Красной армии. А тут одну мою вывеску обновить стоило круглое число. Я за одну ту вывеску Гонца Запольского два года бесплатно брил. А это, знать надо, мыло, а это, знать надо, одеколон. Одеколон не какой-нибудь, Гонца лучший требовал, Красную Москву требовал… Я в кооперативе работал, законы соблюдал. 

         К о н о в а л о в. Ну так что с того?

         Г л е з е р. Я вот интересуюсь… Компенсация какая за это следует быть?

         К о н о в а л о в. Это от кого?

Г л е з е р. Так от Красной армии. Она ж разбомбила.

         К о н о в а л о в. Что?! Что ты сказал? Компенсация? От Красной армии?

         Г л е з е р. Тихо, я тихо. Вы не волнуйтесь так. Спросить же не грех.

         К о н о в а л о в. Вон!

         Г л е з е р. Тихо, я тихо. Спросить не грех. Пошли, Сарочка, мы спросили.

 

                   Тяжело, медленно, долго идут к дверям. Остановился.

 

Только вопрос,  позвольте – как жить старым людям?

         К о н о в а л о в(мрачно). Не знаю. Заявление напишите на бесплатные карточки за две недели. Я подпишу…

         Г л е з е р. Это хорошо, спасибо вам. Только вопрос, позвольте – а когда эти две  недели пройдут?

 

                                                               Пауза.

Тихо, я тихо…

 

                    Глезер и Сара ушли. Коновалов в раздражении прошел по

                    кабинету, смотрит в окно, как они идут по улице. Стук в дверь.

 

         К о н о в а л о в. Войдите!

 

                                                       Входит Гелька.

 

         Г е л ь к а. Вы меня не узнаете?

         К о н о в а л о в. Почему? Узнал. Что-то мне на ваших сегодня везет. Как дочка?

         Г е л ь к а. Спасибо, хорошо.

         К о н о в а л о в. Береги. Чудом родилась, чудом должна и прожить.

         Г е л ь к а. Нахас. Это на идише  -- счастье. Я назвала ее Мария-Нахас.

         К о н о в а л о в(после паузы). Ну? С чем пришла?        

         Р и т а(робея). Я насчет того пленного немца, с которым у моего брата Рубика была ссора…

         К о н о в а л о в. А, слышал. Как его там?

         Г е л ь к а. Хельмут…

         К о н о в а л о в. Хельмут… (Перебирает бумаги на столе.) Хельмут… Хельмут Хайнц. Ну так  и что?

         Г е л ь к а. Сказали, он все молчал?

         К о н о в а л о в. А что тут говорить? И так все ясно.

         Г е л ь к а(после паузы). Его… расстреляют?

         К о н о в а л о в. Зачем? Охранник перестарался немного, а так уже работает ваш Хельмут Хайнц на стройке жилого дома. Где? Знать не обязательно. Поняла?

         Г е л ь к а. Поняла…

         К о н о в а л о в. Война еще не кончилась, а они уже девку поделить не могут. Что? Красивая сестра?

         Г е л ь к а. Красивая…

         К о н о в а л о в. Ну, иди… Партизанить легче было, чем тут с вами попусту кулаками махать. Иди.

         Г е л ь к а. О Павле вашем что-нибудь слышно?

         К о н о в а л о в. Слышно, представь. Жену привез из Литвы. У него на каждой станции жена, а тут из Литвы. Своей не нашлось. Тоже вон рожать собралась. Война не кончилась, а они…  Ну, иди, иди…

 

         М а р и я. Моя мать шла по улице и плакала, шел дождь и никто не мог увидеть ее слез. Почему она плакала? Потому что война войной, а молодость это молодость. Молодость хочет любить. (После паузы.) Моя тетя Рита искала своего Хельмута среди лесов и строительной пыли, но так и не нашла. Только уже после Победы она участвовала в концерте перед пленными, отправляющимися на Родину. Она знала, что Хельмут в зале. Он видел ее, но она его так и не увидела. Но она чувствовала его взгляд из темноты зала. Потом уже не было даже этого.

 

                 На сцене – балетный номер. Среди балерин Рита и Катя.

                 Праздничное, воздушное, невесомое круженье, «души 

                  исполненный полет», парящей над войной, разрухой, голодом

                  и смертью. Следующая часть монолога произносится на этом

                  фоне.

 

Моя тетя Рита не вышла замуж… Она танцевала еще несколько лет, потом повредила ногу и перешла работать в дом культуры… всю жизнь она прожила одна. Мой дядя Рубик был ранен еще раз, долго лежал в госпитале, потом женился на русской, но не любил свою жену. Не потому что она была русской, а потому что женился не по любви назло тете Рите. Так все говорили. Он умер в семьдесят первом году. Моя мать вышла замуж за инженера Якова Семеновича Гинзбурга. Он стал мне хорошим отцом… Они хорошо жили, но я всегда знала, что она его не любила. Не потому что он был евреем, а потому что любила другого…  Однажды я спросила --  была ли она счастлива. Она сказала – да. Она сказала «Я была счастлива однажды утром в комнате твоей тети Риты, за несколько месяцев до конца войны.»

 

                       Смех Гельки, Риты, смех маленького ребенка за окном.  

 

Будь проклято имя твое, война! Будь ты среди близких, соседей или стран. Я, Мария-Нахас, уцелевшая чудом, пришла на эту землю как посланец мира, вестник счастья. И когда в Газе начали рваться снаряды я взяла оливковую ветвь и вышла на улицы Иерусалима.